В этот день ни сердиться, ни вздорить нельзя…

Несколько лет назад мне случайно досталась уникальная книга «Шагаа. Сойотский Новый год. Этнографический набросок изъ Урянхайской жизни», изданная Томским типографско-литературным сибирским товариществом печатного дела в 1917 году. Ее автор Александр Васильевич Адрианов — сибирский просветитель, этнограф, путешественник, археолог, ботаник. Участвовал в экспедиции Г. Н. Потанина в Северо-Западную Монголию и Танну-Урянхай в 1879 году, собирал коллекции растений (часть материалов погибла при пожаре в Иркутске). В 1915–1916 годах совершил последнюю экспедицию в Урянхайский край, произвёл раскопки древнекитайского города на р. Элегест. Арестован большевиками в декабре 1919 года. Был обвинен в «систематической борьбе с советской властью путем агитации в газете» и по приговору Томской ЧК расстрелян в марте1920 года в возрасте 66 лет.

Для меня эта книга — сокровище. И, конечно же, не только потому, что теперь это — настоящий раритет. Очень ценен, на мой взгляд, сам очерк Адрианова, представляющий собой одно из первых (если не первое) описаний встречи Шагаа в небогатых семьях урянхайских аратов, щедрое на малоизвестные детали традиций и обычаев празднования ими нового года по восточному календарю. Мне кажется, что эта работа Адрианова будет интересна широкому кругу читателей. Предлагаю ее с небольшими сокращениями и, в основном, в орфографии и стилистике автора.

Чейнеш МАЖАА,

старшая вожатая Берт-Дагской средней школы;

Тес-Хемский район

В ОЖИДАНИИ ПРАЗДНИКА

С Володей, славным малым, служащим в Тапсинской экономии на большой вершине Урянхайского Енисея, мы еще с вечера условились встать завтра пораньше, чтоб отправиться к сойотам в юрты на их праздник.

— Смотрите же, разбудите меня, чтоб не опоздать, просил я, расставаясь с ним до утра.

Я проснулся в 5 1/2 час., когда было еще совсем темно. Так не хотелось вылезать из теплой постели и зажигать огонь, что я было решил обождать, пока Володя придет меня будить. Но как молния мелькнувшая в го­лове мысль, что я могу опоздать, заставила меня быстро вскочить, одеться и самому пойти будить моего провожатого.

Успокоив меня замечанием, что праздник начнется на солнцевсходе, что сейчас рано идти, Володя отправился исполнять свои хозяйственные дела, а я принялся за чтение.

Часов в 7 утра он зашел за мной, и мы двинулись в сумерках морозного утра.

Володя направился было к юрте Кара-Кадай, стоявшей неподалеку от усадьбы на открытой степи, поросшей кустами караганы.

— А не лучше ли нам пойти к Тараджи, предложил я; ведь Кара-Кадай, только что схоронившая свою Эльбезек, теперь в горе; народа около нея нет, только своя семья…

— Пойдемте к Тараджи, согласился Володя, которому было все равно, куда ни отвести меня, так как сам он на этих праздниках бывал не раз, и если теперь шел, так только ради меня, чтоб ввести в близко знакомые ему сойотские семьи и чтоб быть моим переводчиком.

Спустившись с высокой террасы к скованной ледяным покровом бурной Тапсе, теперь как-то странно затихшей и присмиревшей, мы пересекли маленькую лесную полоску правого берега, перешли через речку и зарослями тальника, ракитника, березника и тополей вышли прямо к юрте Свакпыта — молодожена, к которому в начале зимы я приходил посмотреть свадебный обряд.

Тишина была кругом невозмутимая. Над всем висели еще сумерки, и припавшие к земле юртенки мало чем выделялись в окружающей их чаще. Мы вошли в юрту. Свакпыт еще лежал в постели с полугодовым сынишкой. 20-летняя Пичи-Урух, сестра его жены, с головой укрывшись шубой, крепко спала на другой стороне юрты, и только его жена Ижекей да гостивший у них Чамбай, только что вставшие, встретили нас приветствиями — «амыр, амыр», по обычаю протягивая вперед согнутые в локтях руки ладонями кверху и склоняясь всем станом. Пропустив нас вперед, за очаг юрты, где стояли ящички и полочки с бурханами и чашечки для возжигания перед ним масла, Ижекей принесла дров, поставила чашу на таган и, пока Чамбай разводил огонь, наколола куски принесенного льда…

— Еще не скоро, — пояснил Володе Чамбай по-сойотски, — еще чай будем пить сначала.

НА МОЛИТВЕ

Едва успели мы выпить по чашке, как раздался голос Тараджи, призывавшего на молитву.

Пора объяснить читателю, зачем я привел его сюда, в этот уголок такой тихой, бедной и невзрачной жизни. Шагаа — единственный в году праздник у сойот. Праздник обновления и очищения человека от всех греховных дел и помыслов; праздник радостный и светлый, когда человеческое сердце расцветает и наполняется взаимной дружбой и благоволением; когда человек освобождается от всякой работы и весь уходит в ласковые речи, радужное гостеприимство и угощение всем, что только есть у него лучшего и что иному приходится отведать только в этот раз в течение года.

В юртах, где есть лама, он проводит всю ночь на Новый год в чтении номов и молитве.

Все другие праздники, сопровождающиеся бегами, борьбой, угощением, весной и осенью, или в честь светлаго бога Майдэри, будут не праздники, а только всенародные богомоления. Шагаа — это наш Новый год. Он устраивается в утро, когда молодой месяц еще не показался, еще никем не видим, а уже должен родиться.

В настоящем году сойотский Новый год пришелся на 22 января. Вокруг каждой юрты весь сор, все нечистое еще накануне тщательно убирается и выметается, а саженях в полутора-двух перед дверью, обращенной на восток, насыпается коническая кучка, в аршин высотою, из чистого снега, без малейшей соринки, и на вершине ее устанавливается железная пластинка — обломок лопаты, что-ли, на которую потом кладутся горячие угли, посыпаемые артышом.

Саженях в 20–25 к востоку от одной из юрт, принадлежащей старшему в улусе, жертвенник, сансалыр. У Тараджи, отца Свакпыта, старого хуурака (хуурак — низшая ступень ламского звания. У сойотов, кажется, нет семьи, где бы не было ховрака. В ховраки посвящаются чаще всего при рождении и реже взрослые, что вызывается болезнью), сансалыр был так устроен. Продолговатая тумба из чистого снега, высотой вершков в 12, со стороны, обращенной к юрте, была вырезана как спинка и сиденье у дивана. В центральную часть снежной кучи были погружены четыре отрезка тонких лиственичных стволов, на концах которых, на высоте человеческого роста, была установлена небольшая плоская чугунная чаша с наложенной в ней золой и горячими углями.

По бокам этого стояка, на концах снежной кучи, были воткнуты две березки, между которыми протянуты две бечевки из белой овечьей шерсти, с навязанной на них чаламой — узенькими полосками желтого и белого миткаля, около полуаршина длиной.

Когда послышался призывной голос Тараджи («хлебопашец»), все мужчины из юрт вышли, взяв с собой чайники с налитым в них готовым чаем, тарелки и чашки с просом и мукой, с воткнутыми в них кусочками масла, или прикрытыми традиционными пова (пова — пресныя лепешки из какой-нибудь муки, замешенная на масле; своей величиной и формой они напоминают изготовляемое фабричным способом печенье, известное под названием вафли; одна сторона пова с тиснением орнамента, вырезанного где-нибудь на уголке крышки ящика, служащей формой), и все это установили на подостланном по снежному дивану войлоке. Тараджи, а за ним и другие стали, бросать на горячие угли в чаше кусочки масла и щепотки муки, и бескровная жертва, в виде столба густого дыма, взвилась и стала возноситься к небу. Когда это было сделано, Тараджи взял квадратный небольшой войлочек, обшитый коричневой талимбой, какие употребляются ламами на сиденьях внутри кумирен и снаружи их при торжественных молениях, и, отойдя на сажень от жертвенника, положил его на снег и сказал мне: «олур», садись. Затем все выстроились в линию, рядом со мной, перед жертвенником, и начали молиться, воздевая вверх руки со сложенными ладонями и постепенно отпуская их ко лбу, к носу, ко рту и ниже и падая ниц. Некоторые тихо шептали молитвенные слова, другие беззвучно их читали про себя. Эта молитва, с непрерывными земными поклонами, длилась три-четыре минуты. Затем Тараджи, а за ним и все остальные, сбросили свои шапки на лежавший перед ними войлок и, подобно описанному, стали молиться с непокрытыми головами, что продолжалось еще минуты четыре.

Окончив молитву, старый Тараджи отошел за жертвенник и, выбрав местечко с чистым снегом, где не было хожено и засорено, повалился в снег и начал тереться в нем спиной, плечами, ногами, а потом перевернулся на живот, на один бок, на другой, а встав, начал полоскать в снегу свою пюрт-шапку. Его примеру последовали и все остальные, начав валятся в снегу; иные же просто брали снег горстью и терли им свои шубы. Так символизировалось очищение от всякой скверны, от всего греховного; так хотелось обновления и освежения своей жизни.

Разобрав свои приношения с сансалыра, подобно тому, как это делают у нас в пасхальную заутреню с куличами, бабами, яйцами и самой пасхой, все разбрелись по своим юртам. Я также получил приглашение Таражди пойти к нему в юрту.

ЗА УГОЩЕНИЕМ

Едва мы заняли свои места, сюда пришли гости Буянху Чамбай, а затем Свакпыт, пришли и женщины. Молитвенно воздев руки и сделав земной поклон перед бурханами, они прикасались головой к божнице, на которой они стояли, а затем они начинали обмен приветствиями, с подношениями хадаков (хадак — подношение в знак почтения, это обыкновенно щелковая полоска материи от 2 до 4 вершков шириной и от 10 вершков до сажени длиной. У богатых и чиновных лиц она из плотной канфы и др. шелковой материи голубого, свинцово-серого цвета, однотонный или с рисунком, а у малосостоятельных — из реденького шелка и коленкора, в виде узенькой полоски в полвершка шириной и тотазынов (тотазын) — имеет тоже значение, что и хадак, только он является подношением бедняков. Это узкий (около 1,5 сантим.) ремешок).

«Амыр, амыр», говорили в пересыпку с хозяином приходившие, держа на протянутых руках положенный на обе руки хадак и касаясь руками обеих рук Тараджи, сначала сверху, потом снизу, и ловко обменивались хадаками. Хозяин, видя намерение пришедшего, уже схватывал свой хадак, клал его на руки и не заставлял себя ждать ответами на приветствие. «Амыр, амыр», раздавалось приветствие, обращенное к Тавыджан, старой жене Тараджи, и ласковые слова, хорошие пожелание перескакивали одно через другое, и протянутые руки с желтыми хадаками мелькали в разных местах маленькой убогой юрты. Пока заканчивались приветствия и пожелания, обращенные к Тавыджан и возвращенные ею, Тараджи поставил передо мною на ящик тарелку с мукой и кусочками масла и стопками пова и подал чашку с дымящимся чаем. Уселись и все остальные, образовав группу, перед которой были поставлены чайник с горячим чаем и тарелки с просом и маслом, с мукой и маслом и пова и поданы пустые чашки. Гости насыпали в них кто просо, кто пшеничную муку с кусками масла и, угощаясь, говорили о наступающем празднике, гостях, которых они ожидают, знакомых, которых надо посетить, и т.п.

Выпив чашку, я поблагодарил хозяина и ушел домой, где меня также ждал утренний чай. Было уже около 8 1/2 часов утра. Но я уходил с тем, чтобы вернуться сюда и отдарить за поднесенный мне тотазын, посмотреть на праздник в обеденные часы и поговорить кое о чем.

В ГОСТЯХ У КАРА-КАДАЙ

В послеобеденный тапсинский час, около часу дня, взяв в лавке три салбака (салбак — единица меры материи, квадрат ея; также единица счета при покупках белки, шкурья и проч.) ярко-желтого и кровяно-красного миткаля и пачку китайского табаку, разрезанного на три части, я отправился по юртам в сопровождении Володи, которого просил быть моим переводчиком.

Сначала я пошел сделать визит Кара-Кадай, славной старухе, знающей тонкости сойотских обычаев, большой мастерице кроить и шить, уставщице при совершении различных обрядов.

Кара-Кадай на Тапсе многие русские не терпели за ее безобразное пьянство в течение всего лета, как только начнут доиться коровы, и вплоть до поздней осени, пока удои не сократятся до того, что не станет хойтпака и не из чего гнать пьяную араку; не любили за ее воровство всего, что плохо лежит, за кражу молока во время доения хозяйских коров. Но у нее были среди тех же русских и защитники, которые называли Кара-Кадай святой женщиной за то, что она вскормила и выростила кучу детей, хотя не одну из своих дочерей, помимо их желания, пропила нелюбимым людям в жены; ценили за то, что она готова была всегда приютить, напоить и накормить всякого нуждающегося в помощи. У нее и теперь вскармливается ее пятимесячный внучек, оставшийся в живых от тройни ее бедной Эльбезек; у нее и теперь живет бездомный, параличом разбитый и не владеющий ни языком, ни правой рукой и ногой старик, совсем ей чужой, когда-то за профессиональное воровство лошадей объявленный вне закона и бежавший из своего района. Положение такого человека ужасно — его безнаказанно может убить всякий и заслужить этим общую благодарность.

Кара-Кадай давно уже овдовела и жила в одной юрте со своим женатым сыном Саин-Белеком, работящим парнем, мастером на все руки, которого ценили за его прилежание в работе, за его тароватость, за то, он мало пил вина и совсем не курил табаку, — нечто неслыханное среди сойотов. Его мать зовут Тоспан, но это имя знал ее покойный муж да еще знал и покойный пай (пай — букв. богатый. Так называют русских, торгующих в районе. Если в семье русского есть сын или брат, то его называют пай, с прибавлением пичи, т.е. малый). А потом все стали звать ее Кара-Кадай, т.е. Черная бабушка, и так это прозвище прильнуло к ней, что по другому никто ее звать и не знает, но Кара-Кадай знают во всей округе.

Когда мы пришли к Кара-Кадай, в юрте никого не было, кроме нее и параличного старика да подвешенного в ящике ребенка. Саин-Белек («Хороший подарок») со своей женой Сивильбой и младшей сестрой, подростком Пазын, ушли версты за три в гости, остальные же ребятишки разбрелись, кто куда. Перед входом в юрту и здесь стояла коническая кучка снега с дощечкой на верхушке с золой и угольками для воскурения, а поодаль, саженях в 20, стояла более высокая снежная куча с водруженной на верхушке ее скамеечкой, на которой насыпаны были зола и потухшие угли. По бокам скамеечки были воткнуты березки, соединенные бечевкой с навязанной на ней чаламой. Здесь сансалыр был устроен попроще, чем у Тараджи, потому что для одной юрты, для одной семьи служил, притом же очень бедной.

Передав Кара-Кадай подарок — салбак желтого миткаля с завернутым в него табаком, спросив об отсутствующих и напомнив ей мою просьбу об изготовлении нового эрена (эрен — то же, что тюсь у абаканских татар, то же, что онгон у бурят, символ божества того духа, охраны домашнего благополучия от которого просят и ожидают), самагальджен, которого я сегодня увидел у Тараджи и про которого мне ничего не говорила Кара-Кадай, изготовлявшая для меня разных эренов, я распростился и ушел.

У ТАРАДЖИ

Когда мы пришли с Володей за Тапсу в юрту Тараджи, то оказалось, что он был один дома и усердно помешивал ковшом полную чашу варившейся баранины. Янтарем переливался из черпака наварный суп с плававшими в нем кусками сала, распространяя кругом вкусный, раздражающий обоняние голодного человека запах, а целиком положенная голова ходила кругом в чаше, то ныряя, то всплывая наверх.

Его Тавыджан ушла в соседнюю юрту к сыну, где собрались все женщины, ведя оживленный, несмолкаемый разговор и куря трубки, тогда как мужчины все разъехались по гостям. Передав Тараджи и Ижекей принесенные подарки и испросив разрешение фотографировать оставленный с утра в прежнем виде сансалыр, я тотчас же воспользовался захваченным с собою аппаратом, пока еще было достаточно света.

Вернувшись в юрту, где Володя вел беседу с Тараджи и куда пришёл в гости Саньжи, печальный муж покойной Эльбезек, я принялся за расспросы неясных для меня моментов шага. Кому молились перед сансалыром, о чем просили? Почему сначала в шапках, а потом без них? Почему валялись в снегу? Сколько дней длится праздник Нового года? Как определяется наступление первого дня Нового года?..

Добродушный Тараджи, безкосый, с длинной ниткой четок на шее, запрятанных под шубой и сползавших на плечо, продолжая помешивать варившийся суп, охотно отвечал на расспросы, в чем ему деятельно помогал Саньжи, говоривший немного по-русски, бывавший в Минусинске и Иркутске и видавший наши церемонии и обряды. В шапках молитва была обращена к ныне живущим, боготворимым большим людям, защитникам народа. Первое место среди таких занимает Богдо-лама, и сейчас живущий в Кобдо.

Это именно он отстоял монголов и сойотов в их совместной последней борьбе с китайцами, когда те двинули свои войска на Кобдо. Сидя на высокой горе и наблюдая за действиями китайских войск, он руководил своими войсками и давал стойкий отпор. Он сделал видимыми летевшие китайские пули, он обессиливал их так, что они падали у ног монголов и сойотов, не причиняя никому вреда. Напротив, пули монголов и сойотов все достигали цели, поражая врага, пока он не был уничтожен или обращен в бегство. В юрте Тараджи был только один бурхан — изображение того самого Богдо-ламы, о котором только что рассказано.

Во время этих разговоров Тараджи длинным крючком вынул из котла баранью голову и положил ее мордой вперед на ящик под бурханом, к которому широкими волнами подымался пар от дымившейся головы. Она долго еще простоит здесь — достояние хозяина юрты, — прежде чем он приступит к утолению голода этим почетным блюдом.

Тут только я обратил внимание на то, что находившиеся по соседству с бурханом символы божеств шаманского культа были, так сказать, привлечены к участию в празднестве. У Тараджи, кроме находящегося в каждой юрте эмегельджена — войлочного мешочка с куклами, прибывающими в мешке с появлением на свет каждого ребенка, висели по обе стороны два самагальджена — две колоколообразных фигуры из черной материи. Теперь находившиеся внутри этих колпаков куклы с пучками ленточек были вынуты и подвешены к концам решетки юрты возле полочки с бурханом, так что и к ним достигал пар от дымившейся головы. Этот самагальджен устанавливается всегда по указанию шамана и подвешивается к ремню над люлькой ребенка.

Вторая половина моления сойотов перед сансалыром совершалась с непокрытыми головами и была обращена к высшему ряду божеств, куда, впрочем, относился и живой бог, правитель «независимой» Монголии, хутухта.

Самым большим божеством для сойотов был Бурхан-бакши, за которым идут Майдэри, Таин-тирхин и мн. др.

Таин-тирхин — каменная баба, изваяние, находящееся где-то около Кобдо. Одно нахождение ее здесь сообщает такую благодать окружающей местности, что достаточно человеку где-нибудь ночевать поблизости, чтобы получить удовлетворение своих желаний, достичь благополучия, увидеть хороший сон и т.п.

Бурхан-бакши — самый большой бог. Зашел у него как-то спор с Майдэри, кто из них старше, кто сильнее. Спор разрешался тем, что они должны были, поставив перед собою чашки, самоуглубиться и уйти в созерцание, пребывая в этом состоянии, с закрытыми глазами, до тех пор, пока в чашке кого-либо из них не появится жизни. В чашке Майдэри начал, наконец, вырастать цветок. А так как Бурхан-бакши, нет-нет, да и открывавший глаза, увидел это, то он потихоньку переместил чашки: стоявшую перед Майдэри с цветком поставил перед собой, а свою — перед ним, и затем объявил о происшедшем. Хотя всеведущий Майдэри и знал о проделке Бурхан-бакши, однако старшинство осталось за этим последним.

Рассерженный Майдэри подвел тогда Бурхан-бакши к двум озерам — Красному и Белому — и сказал: вот здесь ты испытаешь теперь свои мучения. И с этими словами сел на коня и уехал.

Задумался Бурхан-бакши над пророчеством Майдэри. Взял палку, подошел к Красному озеру и начал мутить воду и шарить, и достал небольшой ящичек. Взял он его в руки и только открыл крышку, пошел по земле страшный холод, а месяц со звездами вылетели оттуда и рассыпались по небу. Люди начали страдать от холода и жаловаться на причиняемые им мучения.

Потом Бурхан-бакши подошел к Белому озеру и в нем начал также мутить воду палкой и достал и здесь небольшой ящичек. Только открыл крышку, как его охватило жаром и ослепило. Пошел по земле нестерпимый жар, а вылетевшее из ящика солнце начало с неба греть и светить. До тех же пор была кругом сплошная тьма.

ЗА ЕДОЙ И ИГРОЙ

Тем временем мясо в котле и насыпанная туда крупа и просо порядочно разварились — гораздо больше, чем варят-недоваривают сойоты обыкновенно.

Тараджи налил каждому из сидевших в юрте гостей по чашке и подал, стараясь положить побольше жирных кусочков. Как я ни отказывался от угощения, отговариваясь тем, что я недавно пообедал, я отговориться не мог, не рискуя серьезно обидеть хозяина, настойчиво державшего передо мною чашку с супом. Суп был вкусный, только очень недосоленый, по сойотскому обыкновению. Сойоты с наслаждением предавались столь редкому для них удовольствию, отпивая горячий суп. Пришел в это время сынишка Тимбильдэя и также получил от Тараджи чашку супа с мясом и большим куском сальника. Гости, опростав чашки и вылизав их языком до чиста, подали хозяину и получили по другой такой же чашке. Время от времени то один, то другой вытаскивали куски сала и переносили их в чашку к соседу; больше всего досталось таких лакомых кусочков пришедшему позднему мальчугану, с наслаждением уписывавшему за обе щеки.

Когда гости опростали по второй чашке, кончил и я свою и, подавая хозяину, поблагодарив за угощение. Однако он налил мне вторую, решительно объявив, что отказываться нельзя.

— Нынче уж день такой. Все ходят в гости друг к другу, и в каждой юрте должны покушать — отказаться нельзя, как нельзя в этот день ни сердиться на кого-либо, ни ссориться и вздорить.

Все сидевшие в юрте стали мне иллюстрировать новогодние угощения случаями из известной им практики. Если в гости приедет человек из другого хошуна, то его закармливают до тошноты, запирая дверь юрты, чтобы не выбежал. Если он, отзываясь нежеланием, не ест, несмотря на настойчивые упрашивания, его берут за уши и насильно вталкивают в рот самые жирные куски, голое сало.

Сердиться, выражать претензию в этот день нельзя, и несчастный ест до того, что свалится от изнеможения, до того, что и привычный к неумеренной еде желудок не выдерживает и выбрасывает содержимое.

Противостоять подобному угощению одно средство: не ходить в гости по юртам чужого хошуна, что многие и делают.

Шагаа у сойотов празднуется два дня. Но у монголов он затягивается на больший срок, на полмесяца. Мужская улусная молодежь, особенно если ее набралось достаточно, в послеобеденные часы затевает игру в тевек, в которую играют только в день Нового года. В старое время, говорят, в тэвек играли чаще. Это — наша игра в жостку. Металлический кружок с отверстием в центре, через которое туго продет пучок шерсти, подбрасывается ногой. Игра в тэвек состоит в следующем.

На расчищенном около юрты месте собираются играющие и начинают поочередно подбрасывать кружок ногой; подбросивший наибольшее число раз жостку, прежде, чем она упадет на землю, попадает в привилегированное положение, — каждый из играющих, с расстояния в сажень, кидает ему жостку навстречу, а он отбрасывает ее ногой, гоняя за нею подающего до тех пор, пока не промахнется; после промаха место занимает следующий, и так до тех пор, пока победитель не сгоняет за жосткой всех участников игры.

Наступившие сумерки положили конец играм в тэвек. Наступление их показало и гостям, прибывшим издалека, особенно пришедшим пешком, что пора им возвращаться в свои юрты, к своим очагам. Переполненные желудки располагают тело к сну и отдыху, а отсутствие пьяного напитка, араки, отнимает и последний довод к тому, чтоб засиживаться и болтать.

Самый большой день в году кончился. Завтра будет уже не то — завтра будет лишь тусклое повторение сегодняшнего дня, посещение знакомых, у которых не успели побывать сегодня.

Вечерняя мгла тихо спустилась и окутала своим покровом юртенки, запрятавшияся в лесной чаще, в извивах глубоких ущелий. Сверкающие искорки перестали выскакивать из отверстий в вершинах юрт и носиться, разрезая ночную темноту. Говор смолк. Огни в очагах потухли. И воцарившаяся тишина нарушалась лишь мерным дыханием и похрапыванием крепко закутанных в шубы тел.

12.02.2015

№: 

15, 16

Рубрика: 

Популярные статьи

Продал дом? Можешь не регистрировать... 11.07.2013 №: 75 Всего просмотров: 175 597
Русский язык — река жизни 30.07.2013 №: 82 Всего просмотров: 104 066
Бизнес-гёрл из Кызыла 21.03.2013 №: 30 Всего просмотров: 103 659
У слияния Енисеев 30.07.2013 №: 82 Всего просмотров: 96 833
Зарегистрируйся и управляй страной 21.01.2014 №: 6 Всего просмотров: 70 525